Домой / ИНТЕРЕСНОЕ / Рязанская хозяйка Монголии Анастасия Филатова 

Рязанская хозяйка Монголии Анастасия Филатова 

Рязанская хозяйка Монголии Анастасия Филатова 

Первая леди Монголии или Как рязанская красавица Настя Филатова командовала Монголией

«Ты, Настя, дороговато обходишься советскому народу». Эти слова были адресованы «первой леди» Монголии Анастасии Ивановне Филатовой-Цеденбал, когда она добилась от Брежнева очередного подарка: два построенных в Улан-Баторе дворца объявили даром советского народа. Говорили, что она всю Монголию держала под каблуком. Что происходило на самом деле? В 1947 году (по восточному летосчислению – в год Свиньи) по Великой степи поползли невероятные слухи. Молодой намын-дарга (партийный начальник) Цеденбал, правая рука маршала Чойбалсана, вернулся из Москвы в Улан-Батор с русской женой. Поговаривали, что Кремль решил внедрить в окружение маршала русскую разведчицу: следить, правильно ли монголы переходят к социализму. Между тем идея этой женитьбы принадлежит Николаю Важнову, политическому советнику Чойбалсана…

К соседям Важнова по московской квартире захаживала их близкая родственница из рязанского города Сапожка Настя Филатова, секретарь комсомольской организации Министерства торговли СССР. Важнов их познакомил. Его сын будет вспоминать: «Когда Цеденбал сказал отцу, что девушка ему понравилась, отец сообщил по инстанции в ЦК ВКП(б). Там за это уцепились и сказали: все сделай для того, чтобы эта пара сошлась».

Однажды, сидя на скамейке в парке, Цеденбал притянул Настю к себе. Вдруг возник милиционер: «В общественном месте? Ваши документы!». Его ухмылка парализовала Цеденбала. Но тут поднялась Настя и, тесня милиционера, как танк, отчитала его на отборном сапожковском наречии. Цеденбал смотрел на возлюбленную со страхом и восторгом. Он понял, что с Настей до конца жизни будет как за каменной стеной. Натура взрывная, с непредсказуемой реакцией, с неразбуженной до поры энергией, она создаст себе в Улан-Баторе репутацию доверенного лица Москвы. И никто не подозревает, какие неприятные сцены иногда разыгрываются в их доме. Как-то, вспоминает Анастасия Ивановна, к ним пришли приятели мужа – Намсрай, Ширендыб, Цэдэв (министр общественной безопасности). К концу застолья градус разговора поднялся до высоких отметок. «Ты здесь посажена советскими! – кричали они мне. – Тебе достался слабый человек, ты им командуешь!». Я тогда была беременна, мне нужен был покой, я раза два выбегала из-за стола в слезах. Но потом взяла себя в руки и спокойно спросила: «Ну, допустим, меня сюда послал Советский Союз – вы против?». Кто-то крикнул хмельным голосом: «Да!». Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы не вмешался Цеденбал и не прекратил ужасную сцену».

Поездка Цеденбалов в Москву на ХХ съезд КПСС не предвещала неожиданностей. Они устроились в гостинице в Колпачном переулке. Из записок Анастасии Ивановны: «Не успели мы отдохнуть, как в гостиницу приносят анонимное письмо. Письмо было обо мне: перечислялись мои грехи и главный – неверность. Я вопросительно смотрела на мужа, ждала его реакции… На повышенных тонах, не помня себя, он стал говорить, что это похоже на правду. Я видела, как он устал, надо было подавить в себе обиду, но я тоже сдержать себя не смогла. «Ты прочитай внимательно! – отвечала я. – И увидишь, кто писал. Это дело рук твоих монгольских друзей!». Меня душили слезы. «Раз ты мне не веришь, – сказала я, – в Улан-Батор я больше не вернусь!». В тот вечер к нам в особняк приехал Дамба, тогда генеральный секретарь ЦК МНРП. Утром на муже лица не было, мне стало его ужасно жалко. Я пожалела, что вспылила, решила как-то мужа успокоить. А он заговорил совершенно о другом. Оказывается, Дамба обвинял Цеденбала в причастности к репрессиям, которые были в Монголии в 30-40-е годы. Дамбе очень нужны были «громкие дела». Цеденбал был взволнован: «Пойми, все, что мы с тобой вчера говорили в связи с анонимкой, – ерунда по сравнению с тем, что затевает Дамба…».

В здании Министерства общественной безопасности обнаружили подземный застенок с бетонированным коридором в двести шагов и камерами по обе стороны. Камеры были холодные, там пытали морозом, и горячие, с печкой, где мучили сухим раскаленным воздухом. Подследственных бросали из одной камеры в другую, потом возвращали в первую… Из коридора был глубокий лаз в погреб – к месту расстрела. «Я как будто побывал в дантовом аду… У меня началось нервное расстройство, продолжать работу не было сил», – потом рассказывал глава правительственной комиссии Ширендыб. Комиссия требовала открыть архивы службы безопасности, обвиняла в репрессиях самого Дамбу. «Скажи, как я могу быть причастным, если в разгар репрессий учился в Иркутске?!» – Цеденбал срывал на жене свою растерянность, она понимала его состояние, успокаивала, как могла. «Когда я входила в спальню, он вдруг проснется и кричит: «Я никого не расстреливал!».

Март 1965 года. Ужинали в доме Цеденбала с советской делегацией во главе с секретарем ЦК КПСС Александром Шелепиным и председателем Гостелерадио Николаем Месяцевым. Не успела делегация вернуться на родину, как в кремлевских коридорах пошел слух, будто из Улан-Батора в Кремль отправлена шифрованная телеграмма, столь важная, что ее без промедления принесли Брежневу. Шифровка сообщала, будто бы на ужине у Цеденбалов подвыпивший Месяцев говорил о Шелепине как о будущем Генеральном секретаре. «Комсомольский заговор», как его назвали, переполошил кремлевское руководство. Некоторое время спустя Шелепина выводят из состава Президиума и освобождают от должности секретаря ЦК. Вслед за ним снимают с поста председателя КГБ СССР его друга Владимира Семичастного; отправляют послами в другие страны Месяцева, Дмитрия Горюнова, Сергея Романовского…

Ходили слухи, будто Цеденбал специально подпоил Месяцева, хотел развязать ему язык. Но, по словам Анастасии Ивановны, случившееся было для Цеденбала полной неожиданностью. «Месяцев действительно кричал: «Вот будущая величина!» – это было при мне. Все сидели выпившие, возможно, советский посол или офицер спецслужб проинформировал свое руководство, а сочинили, будто Цеденбал передал. Я никогда не поверю, что муж мог так поступить». Между тем ужин в доме Цеденбалов, злополучный для Шелепина и его друзей, запомнился Анастасии Ивановне как один из самых чудесных в ее жизни. Перед приездом гостей она послала машину за парикмахером из советского посольства, он сделал ей прическу, гладко зачесав назад ее льняные волосы и водрузив на них высокий накладной шиньон с завитушками. Даже на склоне лет Анастасия Ивановна затруднялась объяснить, какое сумасшествие нашло на нее в тот вечер, почему за столом один только Шелепин привлекал ее внимание. Он был умен, красив, статен, остроумно поддерживал разговор… Характер Анастасии Ивановны, способный к мгновенному куражу, уживался с доверчивым сердцем, беззащитным перед грубоватой мужской лестью. «Ты посмотри, какие у нее глаза! Посмотри, какие волосы!», – шептал Шелепин сидевшему рядом Месяцеву, не привлекая чужого внимания. Бедная Настя делала вид, что не слышит, сосредоточенно ухаживала за другими гостями, но Шелепин останавливал проходившего мимо Майдара, давнего Настиного воздыхателя, брал его под локоть и указывал глазами на хозяйку дома: «Скажи, ты видел где-нибудь еще такие глаза?!». Автор никогда бы не решился предавать огласке некоторые моменты из воспоминаний Анастасии Ивановны, если бы не ее настойчивое желание рассказать о «романах», как она называла свои увлечения. Она помнила, что перед нею диктофон, и выбирала слова осторожно. «Наутро Месяцев мне говорит: «Слушай, Шурик всю ночь о тебе говорил, ты его сразила…». До этого мы с Шелепиным о чем-то разговаривали. Он рассказывал, как снимали Хрущева, и смотрел мне в глаза. В общем, у нас начался красивый роман. Ездили на рыбалку, фотографировались. Он считал: зачем нам деньги давать Египту? Мы должны поднять Монголию, она нам ближе и нужнее. Мне рассказывали, что, вернувшись в Москву, он написал очень сильный отчет о поездке и добился для монголов новых кредитов. Потом он мне говорил: «Знаешь, сколько ты стоила России?!

В пятьдесят с небольшим лет она организовала Детский фонд, первый национальный институт такого рода в Азии. Отныне у нее официальный статус, власть над многими людьми, отчасти даже над руководством страны. Она входит в число ключевых фигур государства, может быть, в первую пятерку. Веселое неистовство обуревало Анастасию Ивановну на строительных площадках Улан-Батора. В брюках и в рабочей куртке нараспашку она походила на заправского прораба. Вокруг нее крутились проектировщики, экономисты, бригадиры, занятые на сооружении молодежного парка, станции юных натуралистов, дворца пионеров, дворца юных техников, дворца молодежи, плавательного бассейна… В выходные дни на площадках появляются с лопатами Цеденбал и все члены высшего руководства. Пройдут годы, и многие люди, работавшие с ней, под ее началом, будут вспоминать: «Она же старалась для нас, для наших детей, а мы часто бывали медлительны, заторможены; ее деятельная натура не могла с этим мириться». Но в те годы, когда Анастасия Ивановна вознеслась на вершину могущества, люди говорили между собой иное…

«Леонид Ильич прилетел в Монголию в ноябре 1974 года после владивостокской встречи с президентом США Фордом. Замечу, что Брежнев был весьма галантным мужчиной. Зная, что я рязанская, каждый раз при встрече он читал мне стихи Есенина, проявлял другие знаки внимания. Как было не воспользоваться этим? И вот я принимаю гостей. Под предлогом показать Брежневу его апартаменты зову подняться на второй этаж. Мы присели за столик, и со свойственной мне горячностью я стала убеждать Леонида Ильича, какой это был бы прекрасный с советской стороны жест – объявить оба построенных дворца советскими подарками монгольской молодежи. «Никто другой не мог бы здесь оставить такую добрую о себе память!» – говорила я. «Ну, ты слишком много хочешь, – засмеялся Брежнев. – А где тут у вас телефон?». Брежнев стал звонить в Москву Михаилу Суслову и, видимо, заручился его согласием. Час спустя на заседании Политбюро ЦК МНРП, хитровато улыбаясь, Брежнев похлопывал себя по карману: «А у меня тут для вас кое-что есть!». Он объявил об очередном советском даре монгольскому народу – Дворца бракосочетаний и Дворца юных техников. Монгольское правительство ликовало! А кто-то из окружения Брежнева сказал мне полушутя: «Ты, Настя, дороговато обходишься советскому народу…».

По мере того, как бразды правления выпадали из рук Цеденбала, усиливалась активность Анастасии Ивановны. Она хорошо представляла, чем может обернуться для нее и сыновей отставка мужа. После отставки Цеденбала в 1984 году в семье все оказались по-житейски беспомощными. Анастасия Ивановна сумела взять себя в руки и так повести дом, чтобы муж продолжал спокойно жить. И это был подвиг – ведь она оказалась совсем не в той Москве, где их с мужем приглашали на государственные приемы в Кремль и где она, белокурая, молодая, цветущая, блистала.

«Я без конца всех спрашиваю. На рынке с меня можно и пять рублей, и пятьдесят рублей получить за одно и то же. Прожила жизнь, а ничего не знала. Трудность еще в моих старых привычках: не могу подать мужу обед, пока стол не будет сервирован полностью; он должен обедать, как привык: закуска, первое, второе… Четыре-пять тарелок нужно на обед. И так подаю ему и сейчас. «Да что ты выдумываешь, зачем мыть столько!» – мне говорят. А я не могу… Сейчас пока ест хорошо. Он человек очень нетребовательный, это облегчает мою работу. Некоторые вещи я вкусно готовлю, иногда невкусно, он все равно съест. Утром он у меня получает творог и овсяную кашу. Всегда ест овсяную кашу, и только на воде. Ну, маслица туда положишь или курагу и чернослив. Еще я делаю мясной суп, меня научили…». Как-то возле дома Анастасия Ивановна и Славик пытались поймать такси. Знающий их семью постовой милиционер жезлом остановил частную машину. «Сын Цеденбала!», – сказал он водителю. Анастасия Ивановна и Славик устроились на заднем сиденье. Водитель повернулся к Славику. «Говорят, жена Цеденбала была русской красавицей и всю Монголию держала под каблуком!». Не успел Славик открыть рот, как отозвалась Анастасия Ивановна: «Насчет красавицы – возможно, а насчет каблука – вранье!». «Вам-то откуда знать?». – «Та русская красавица – я!». «Вы разве живы?!» – изумился водитель. «Он смотрел на меня как на динозавра. Он потом даже деньги с нас не взял».

Цеденбал целыми днями сидел у себя в кабинете, сосредоточенно писал, а по утрам Анастасия Ивановна находила его записи в книгах или клочки бумаги у себя под подушкой: «АИ – подарок судьбы», «Бог дал мне умную, деятельную, добрую жену», «я благословляю тот час и минуту, в которые я познакомился с ней, сколько она сделала и делает для меня». Осталось не так много до прощания с жизнью, он это знает и не может уйти, еще и еще раз не признавшись в любви… Сыновья болезненно переживали случившееся. Слонялись по квартире, не зная, чем заняться, хватались за несбыточные проекты. И молча страдали, когда младодемократы лишили отца маршальского звания и высоких наград. Анастасия Ивановна, которой пришлось возвращать сотрудникам монгольского посольства в Москве награды мужа, оставалась опорой для своих мужчин. Ее изобретательный ум по-прежнему был направлен к единственной цели: оградить Цеденбала от любой неприятной информации. «Я прятала от него газеты, отбирала почту, следила за тем, чтобы никто из зашедших в дом этого не касался. Он ничего не знал, иначе была бы глубокая травма». Цеденбал не знал и о том, что из Улан-Батора приехали работники монгольской прокуратуры, вызывали Анастасию Ивановну в посольство для бесед, выясняя, как строилась подмосковная дача, которой у них уже давно не было, и почему Детский фонд тратил на подарки больше средств, чем полагалось по инструкциям… По словам Анастасии Ивановны, приезжие прокуроры встречались с ней, чтобы подобраться к Цеденбалу, изучить возможности транспортировки его на родину для предания суду. Не исключено, что в кипящем политическими страстями Улан-Баторе начала 1990-х годов Цеденбала ожидала судьба Чаушеску…

…Юмжагийн Цеденбал умер в субботу 21 апреля 1991 года в 21 часумер в субботу 21 апреля 1991 года в 21 час 45 минут. По монгольскому календарю – в год Дракона,, в час Собаки…

Анастасия Ивановна жила на скудную пенсию, иногда продавала домашние вещи. А когда оба сына в Москве остались без работы, она помогала обоим. Теперь она не уставала повторять: «В монгольском прошлом было немало народных героев, но великих только два: Чингисхан и Цеденбал…». Связка этих имен была для нее не требующей доказательств. Доказательства нужны, если руководствоваться чувством истории. Но они излишни, если речь идет о любви…

…21 октября 2001 года Анастасия Ивановна умерла в Москве, в Центральной клинической больнице, в тех же стенах, где провел свои последние часы Цеденбал. Вокруг голубого гроба людей было немного. Священник читал молитву, а я подумал, что душа Анастасии Ивановны наконец-то соединилась с душой Цеденбала и теперь она снова слышит, и всегда будет слышать, самую дорогую из известных ей земных молитв, написанную однажды мужем: «Обожаемая, любимая! Прости меня, непутевого… Папа».

  •  
  • 1
  •  
  •  
  •  
  •  

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

МЕНЮ